Публикуем расшифровку интервью, которое наш покойный товарищ Алексей Сутуга дал израильским анархистам в 2020 году, когда посещал Тель-Авив. Видеоверсию интервью можно посмотреть здесь.

— Представься, пожалуйста. — Меня зовут Алексей. Я из России, многие называют меня Сократом.

— Обычно антифашисты закрывают свои лица и не говорят имена. Почему ты так не делаешь? — Раньше так делал. Я очень редко давал интервью, у меня всегда была маска на лице, и даже на [теле]каналы в России, в Москве мы приходили в масках тоже. Но после того, как меня первый раз посадили в тюрьму, второй раз посадили в тюрьму, я стал какой-то медийной личностью, публичным лицом для анархизма, антифашизма. Потом я подумал, что уже нет какого-то смысла закрывать лицо маской. Но я приветствую тех, кто это делает, естественно!

— Ты сказал уже, что ты анархист, антифашист. А с чем ты сам себя отождествляешь? — В первую очередь с анархизмом, уже потом, вследствие того, что я анархист — я антифашист. Еще скинхед. Я всю свою жизнь был скинхедом, им и остаюсь.

— Можешь в двух словах сказать, что для тебя это значит? — Анархист — для меня, это политический человек. Человек, который имеет определенные убеждения анархистские, анархо-коммунистические. И это не только человек политический, это человек действия, то есть он должен что-то делать. Если он ничего не делает, но имеет какие-то убеждения — я не могу назвать его анархистом. Антифашист — это тоже человек действия, естественно. Для меня антифа в первую очередь — это всегда уличный антифа, какие-то уличные действия. Но не только это. Естественно, пропаганда словом должна быть. И там, и там — прямое действие всегда приветствуется, и в первую очередь оно стоит. Но если ты не говоришь людям, не объясняешь, почему ты это делаешь, и почему они так же должны сопротивляться государству, то это очень плохо. Я скинхед, потому что это моя культура, это мой образ жизни, очень подходящий именно для моей политической позиции.

— Как для тебя все начиналось? — Естественно, с музыки. Я начал слушать панк-рок в юности, практически в детстве. Параллельно, я начал изучать какие-то политические вещи, и, что самое удивительное, изучать их начал в школе, то есть на уроках обществознания и истории. Я там познакомился с теорией анархизма, с демократией — со всеми этими словами, которыми мы пользуемся, и чего мы хотим добиться. Я помню, классе в девятом было задание выбрать биографию политического деятеля девятнадцатого века, и я выбрал Михаил Александровича Бакунина. С этого я начал глубоко изучать русский анархизм. Параллельно — музыка, улица и весь образ жизни, который был у нас на улице, на районе — как-то он перекочевал в музыкальное направление — скинхед, Oi!-музыка. Потом уже пошел московский хардкор старый: «Б-67» там, Skygrain, «Три икса», Unconform. Я очень дико «запал», стал стрейтэджером в 17 лет, перестал тусить с говнорями, с панками, мы замутили свою сцену — еще скины подтянулись молодые. Мы переманили каких-то бонов старых, которые стали рашами, шарпами. В это же время мы получили на руки журнал «Автоном», то есть начали читать его, какие-то зины — это у нас все примешивалось. Мы все это в себя впитывали, впитывали, начали делать уличные политические акции: легальные и нелегальные. Подавали заявки администрации, одновременно ночью изрисовывали что-то, антивыборные какие-то акции делали. Легально мы делали акции против расизма: просто стояли как скинхеды — мы копировали просто фотографии из интернета, где какие-то нью-йоркские шарпы и раши стояли с растяжками «Stop racism». Мы решили, что тоже так можем — просто стояли в пикете с растяжкой «Нет расизму». Как скины оделись тогда все панки. На футбол мы тогда не ходили еще, потому что считалось, что футбол для бонов. Типа «мы сами можем играть в футбол, и нам на футбол не надо ходить — мы сами можем играть, и это круче». Потом в университете я познакомился с другими скинами и анархистами, познакомился со старыми иркутскими анархистами. Ну, дальше и завертелось.

— Веришь ли ты, что вся эта движуха может изменить систему? — Я верю, что можно изменить общество, но не верю, что только наше движение может его изменить. То есть мы слишком субкультурны, нас слишком мало. Мы должны помогать оппозиционному движению. Должны вливаться в него, вливать в него анархизм, коммунизм. Должны сотрудничать с гражданским движением — помогать ему самоорганизовываться. Мы знаем, что такое самоорганизация. Если мы сами самоорганизовались, то мы можем учить этому других. Это сложная …